pravdoiskatel77 (pravdoiskatel77) wrote,
pravdoiskatel77
pravdoiskatel77

Category:

Александр Проханов о чучеле Евгения Евтушенко… // «Эхо Москвы», 2008—2013

Оригинал взят у jewsejka в Александр Проханов о чучеле Евгения Евтушенко… // «Эхо Москвы», 2008—2013
.
из книги Льва Данилкина ЧЕЛОВЕК С ЯЙЦОМ:

<…>

…15 ноября 1991 года они сжигают во дворе Дома Ростовых чучело Е.Евтушенко. Удивительно корявое описание этих событий самим пострадавшим похоже на объяснительную в милиции: «В 1991 году я, сожженный на родине черносотенцами в образе чучела, облитого перед статуей Льва Толстого бензином из флакончика Романтика Путча, а потом вышвырнутый вихрем событий в пространстве, как собственный пепел, в каковой, чтоб он не дымился, не преминули коллективно плюнуть штук пятнадцать профессиональных гуманистов...» («Волчий Паспорт»).

Зачем он жег чучело Евтушенко? «Во-первых, оно было сделано из горючих материалов. Его невозможно было не сжечь. Слишком много серы, трав...» Кто его делал? «Моя жена. Это была такая протестная акция, ритуальное сожжение чучела — как сжигали Кострому на Масленицу, после чего должна была кончиться зима и прийти лето; мы полагали, как только мы сожжем этот ненавистный образ, нам сразу вернут наш Союз после этого». Советский Союз или недвижимость? «Территорию, недвижимость, Дом литераторов. Нас же выгнали, никуда не приглашали, не пускали, все было захвачено «Апрелем», превратилось в гнездовье демократизма и либерализма. Надо было показать, что захват Союза писателей СССР Евтушенко и компанией — вещь неправовая, и мы, вытесненные после ГКЧП за пределы этого Союза и живущие на Комсомольском, не смирились. Мы совершили первую вылазку, созвали на митинг патриотических писателей. Заранее было сделано великолепное чучело». Расскажите, как. «Как шьют платья, саваны, одеяния? Была сделана голова из папье-маше, мокрых жеваных газет». Как можно было понять, что это именно Евтушенко? «А портрет. У меня же был опыт делания масок, эти маски делались у меня дома, делали их мои друзья-художники и мы с женой. Это очень просто. Сворачивается цилиндр из картона, а потом на него наклеивается масса мокрой, раскисшей газетной бумаги. Вылепливается очень характерный евтушенковский нос, его губы, тощая шея, он же поддается пародированию, Евтушенко. После просушки все это красится в телесный цвет, на голову надевается рыжая сетка, которой чистят посуду, делается какой-то балахон из старой рубахи, все это насаживается на палку от щетки и несется торжественно через весь Союз писателей на двор. Был снежный полдень, писатели говорили в микрофон, к окнам прильнули аппаратчицы Союза писателей СССР, которые обслуживали всю эту новую когорту — Евтушенко, Черниченко, радикальную, «апрелевскую» часть. Мы произнесли несколько грозных слов. Мой младший сотрудник держал это чучело, и в какой-то момент я запалил его зажигалкой, и оно вспыхнуло, как смола... еще бензином, конечно, поливали... и все это горело, дымилось, фотографировалось».

«Конечно, зима не прошла: к сожалению, никто ничего нам не вернул. Но курьез-то в чем? В 2003-м, на Франкфуртской ярмарке, я издалека увидел странное долговязое существо, облаченное в какие-то разноцветные хламиды, напоминавшее то ли какого-то тибетского бонзу, то ли странного арлекина. Оно расхаживало по павильонам, и я в этом изможденном дервише узнал Евтушенко. И затем я его заметил в аэропорту. Сначала я задичился, но когда мы встретились у чек-пойнта, он открыл объятия, и мы обнялись. Это было странно, и произошло, видимо, непроизвольно, и с его, и с моей стороны. Когда встречаются два соотечественника за границей, они первое, что делают, — обнимаются и целуются, и только потом признают друг в друге былых врагов. Ну вот, после этих объятий мы благополучно прошли на борт самолета и оказались в разных углах, а потом он подошел и предложил сесть вместе. Мы всю дорогу сидели и пили очень вкусное вино, вспоминали прошлое. Я, конечно, как всегда помалкивал, как Белосельцев. Он читал стихи, рассказывал о своих поэтических антологиях, литературном мессианстве. Я не испытывал к нему никакой враждебности. И он спросил меня: «Но ведь ты же сжег мое чучело». А я сказал ему: «Но ты же цел, на тебе ведь нет ни одного ожога, кроме тех, которые ты получил в борьбе с историческими процессами». И мы согласились с тем, что мы встретились как два ветерана великой минувшей войны, как советские ветераны и ветераны вермахта. Он кем был? Конечно, вермахт. И нет ни недоумения, ни сожаления по поводу пролитой крови, потому что нет ни Третьего рейха, ни Советского Союза, ни Союза писателей, и, по существу, мы оказались обломками разгромленного корабля, испытывающими странное друг к другу влечение. Он сообщил мне, что его жена жадно читает каждый номер газеты «Завтра», передовицы. У меня даже было желание подарить ему «Последний солдат империи», где он фигурирует на сходке в Останкинском дворце».

Проханов относится к Евтушенко с «печальной симпатией, как немцы к Калининграду». Его имя несколько раз всплывало в наших разговорах, один раз после того, как поэт Нефедов спародировал Евтушенко в «Завтра», когда тот заявил, что в бесланских событиях виноват Сталин. «Он уже не может по-другому, он же заряжен антисталинизмом. Даже эпитафию можно сочинить. При жизни выглядел как глист, но и под камнем — сталинист».

В январе 2005 года я должен был оказаться на вручении некой литературной премии, которую среди прочих получал и Евтушенко. Проханов попросил передать ему сувенир — только не «Последнего солдата», а «Крейсерову». На сцене Евтушенко декламировал «Между городом Нет и городом Да», как Мик Джаггер, но за кулисами выглядел обрюзгшим стариком, и ничего внятного про Проханова я из него вытянуть не смог. Зато успел скопировать надпись, сделанную Прохановым на форзаце книги:

Любезный Женя,
Я помню чучела сожжение,
Но не без тени сожаления.
Теперь живу в блаженной лени я,
В надежде на загробное сближение.

В сущности, акция с сожжением чучела была чистым вызовом; вряд ли к тому времени ему по-прежнему был нужен Дом Ростовых, офис Союза писателей — все было здесь, в собственном кабинете: «всего было много, все пузырилось, сталкивалось, узнавало друг друга». Однако ж храм оставленный — все храм.

<…>





АЛЕКСАНДР ПРОХАНОВ в программе ОСОБОЕ МНЕНИЕ

<…>

[Ольга Бычкова:]
— Скажите, вы согласны с тем, что на общегородском празднике масленицы в Москве в этом году чучело зимы сжигать не будут? Я вам предлагаю еще одну тему для глубокого анализа.

[Александр Проханов:]
— Не будут сжигать, да?

[Ольга Бычкова:]
— Нет, не будут. А знаете, почему?

[Александр Проханов:]
— Мне это горько.

[Ольга Бычкова:]
— А причину знаете?

[Александр Проханов:]
— Расскажите, нет-нет.

[Ольга Бычкова:]
— Угадайте, как вы думаете?

[Александр Проханов:]
— Я думаю, что боятся больших пожаров, больших поджогов.

[Ольга Бычкова:]
— Нет.

[Александр Проханов:]
— Москва вся горит.

[Ольга Бычкова:]
— Нет, не поэтому.

[Александр Проханов:]
— А почему?

[Ольга Бычкова:]
— А еще варианты есть?

[Александр Проханов:]
— Есть, я помню, вы опять взмахнете своими крылами и скажете — ах, Проханов, замолчите. В свое время я сжег чучело Евтушенко в центре Москвы, это вызвало гигантский резонанс. Мне кажется, что они хотят нынешнюю эту масленицу, эту Кострому обрядить в эти одежды Евгения Александровича Евтушенко. Они не хотят рецидива этого прошлого, им страшно вызвать волнения среди интеллектуалов московских.

[Ольга Бычкова:]
— Все-таки боитесь вы конкуренции.

[Александр Проханов:]
— Боюсь, конечно.

[Ольга Бычкова:]
— Журналистики…

[Александр Проханов:]
— В чем дело, объясните, почему нельзя сжечь Кострому?

[Ольга Бычкова:]
— Из гуманных соображений, представляете, потому что, оказывается, глава столичного комитета по туризму сказал, что само по себе чучело будет в зимнем одеянии, которое сменится чудесным образом на весеннее, но сжигать его посчитали негуманным. Представляете? Вам даже в голову такое не пришло.

[Александр Проханов:]
— Опять Шойгу вмешался в наши древние языческие, православные…

[Ольга Бычкова:]
— Кто вмешался?

[Александр Проханов:]
— Шойгу, Шойгу.

[Ольга Бычкова:]
— Нет.

[Александр Проханов:]
— Боится пожаров. Может быть, это и правда. Но я не забуду то наслаждение, которое испытывал я и мои друзья-писатели, когда мы палили чучело Евтушенко.

[Ольга Бычкова:]
— Ужасно, все-таки…

[Александр Проханов:]
— Нет, Евгений Александрович жив, он в порядке.

[Ольга Бычкова:]
— Я знаю.

[Александр Проханов:]
— Он все эти годы провел в Америке благополучно, зарабатывал бабки в американских университетах. Но чучело мы спалили все-таки.

[Ольга Бычкова:]
— Знаете, тут хвастаться нечем, боюсь.

[Александр Проханов:]
— Я не хвастаюсь, я информирую просто.

[Ольга Бычкова:]
— Хорошо.

[Александр Проханов:]
— Спокойно информирую.

[Ольга Бычкова:]
— Давайте поговорим о политике.

[Александр Проханов:]
— Оля, с вами о политике одно наслаждение.

<…>

27 февраля 2008 года



<…>

[Нателла Болтянская:]
― «Александр Андреевич, поздравьте Евтушенко с юбилеем», ― требует Тамерлан.

[Александр Проханов:]
― С удовольствием. Евгений Александрович Евтушенко, когда-то мы с ним были противниками, я даже сжёг его чучело во дворе Союза писателей зимой, мы сделали его чучело длинноносое, облили бензином и сожгли.

[Нателла Болтянская:]
― Экий вы забавник!

[Александр Проханов:]
― Ну, это была пора… Кстати, это же креативный класс, вы этим сейчас занимаетесь на Болотной площади, понимаете, а это начали-то мы, патриоты. И, вот, спустя много лет, представляете себе, во Франкфурте на ярмарке книжной мы встретились с Евгением Александровичем Евтушенко.

[Нателла Болтянская:]
― И чего вы пошли сжигать вдвоём?

[Александр Проханов:]
― Он был такой же великолепный, похудевший, с длинным носом и адреналиновыми глазами, в какой-то хламидии восхитительной, похожей на бонзу, и когда мы увидели друг друга, мы вдруг кинулись в объятия. Это был рефлекс соотечественников, которые встречаются на чужбине. Потом мы летели назад в самолёте, пили с ним вино сухое, очень дружески говорили о литературе. Вдруг он остановился и сказал ― подожди, а ведь ты сжёг моё чучело.

[Нателла Болтянская:]
― Вот именно.

[Александр Проханов:]
― Он в ужасе сказал. Я посмотрел и сказал ― Женя, но ведь на тебе нет ни одного ожога, посмотри, ты жив и здоров. Он посмотрел ― да, действительно, это так. И мы продолжали пить вино. Поздравляю Евгения Александровича с Рождением.

[Нателла Болтянская:]
― С одной стороны, эта история могла быть только что выдумана.

[Александр Проханов:]
― С другой стороны, она уже внесена в анналы.

[Нателла Болтянская:]
― Уж больно много деталей. Сразу бы не успели.

<…>

18 июля 2012 года



<…>

[Марина Королёва:]
— Это всё?

[Александр Проханов:]
— По этому вопросу всё.

[Марина Королёва:]
— «По этому вопросу всё». Вы хотели о вечном, правда?

[Александр Проханов:]
— О горнем.

[Марина Королёва:]
— Вы хотели о вечном. И в связи с вечным упоминалась…

[Александр Проханов:]
— Не овечном. Я к овцам никакого отношения не имею. Никаких овечных, козьих — нет. Я хотел о горнем.

[Марина Королёва:]
— Вы хотели про вечное и горнее. И в связи с этим…

[Александр Проханов:]
— Про овечное?

[Марина Королёва:]
— …и в связи с этим упоминали Евгения Евтушенко, которому исполняется завтра 80 лет. Почему-то в связи с вечным вы именно его упоминали. Вы хотели про него. Вы хотели его поздравить?

[Александр Проханов:]
— Я хотел его поздравить. Вдруг он нас сейчас с вами слышит, и я, Евгений Александрович, поздравляю тебя искренне, от всего сердца. И я помню тебя абсолютно молодым и восхитительным. Ты был длинный, высокий, у тебя был острый нос, у тебя были сверкающие набриолиненные глаза, ты был воспаленный. По-моему, ты читал стих, и там были такие… Это был твой один из самых ранних, молодых стихов. Там «Жила я весело и шибко, нюхал запах Шипра», что-то такое там, такая была рифма.
И когда ты появлялся в своих экстравагантных костюмах, этот бархатный алый, малиновый костюм, твои жесты, когда ты этим жестом как птица, как журавль, как цапля взлетал на небеса и некоторое время держался, не прикасаясь к паркетному полу ЦДЛ, это было восхитительно.
Мы с тобой всегда были, конечно, вот, разными. Твои «Наследники Сталина» для меня, сталиниста были таким курьезом. И когда началась эта чудовищная Перестройка и когда рухнул Советский Союз и ГКЧП, и когда стал рушиться Союз писателей, и ты со своей ватагой бравой захватил Союз и, по существу, установил диктатуру либералов в этом Союзе писателей, я был страшно возмущен, настолько, что близкие мне люди сделали твое чучело. Оно было очень похоже, кстати, на тебя. Оно было таким же остроносым, веселым, таким, вот, яркоглазым. И мы это чучело принесли в Ростовский дом, во двор Дома писателей…

[Марина Королёва:]
— О боже, нет.

[Александр Проханов:]
— И сожгли его там.

[Марина Королёва:]
— О боже.

[Александр Проханов:]
— И это чучело горело. И падали эти куски, хлопья огня, и эти секретарши в ужасе смотрели на все это.
Ну и потом мы расстались с тобой (или с ним) — я уже перехожу на третье лицо — очень надолго. И забыли друг о друге, и мы друг другу никогда не были после этого нужны.
Но вдруг мы с ним встретились на Франкфуртской ярмарке. И когда мы с ним встретились на Франкфуртской ярмарке у турникета уже самолетного, машинально, как это делают соотечественники, мы кинулись друг другу в объятия.
Он был в какой-то восхитительной хламиде. Он же очень экстравагантно одевался. Он был такой же худой, тощий, на его плечах как на этом деревенском чучеле висели какие-то ярко-оранжевые, исписанные цветами, какие-то такие лохмотья, он напоминал дервиша. Такой же взгляд, такие же острые черты лица, только больше морщин.
И когда мы оказались в объятиях друг друга, мы потом удивились, зачем мы это сделали.

[Марина Королёва:]
— Особенно после чучела.

[Александр Проханов:]
— Нет. Но это не помешало в самолете сесть нам рядом. Мы сели рядом, заказали бутылку вина сухого. Пили, стали вспоминать писательские дни, писательские деньки. Потом он вдруг отстранился от меня, сказал «Подожди. Но ты же сжег мое чучело». Я сказал «Да, я это сделал. Но посмотри, на тебе нет ни одного ожога, ты цел, ты выглядишь восхитительно». Он сказал «Да, это правильно». Мы продолжали распивать вино, и я испытал удивительное странное чувство, чувство удивительной близости с ним, потому что мы оба были воинами разгромленных армий. Мы оба с ним были воины, потерявшие свои империи — он свою империю, я свою империю. И как это бывает с ветеранами, когда кончены эти войны, когда разгромлены штабы, когда испепелены храмы…

[Марина Королёва:]
— И сожжены чучела.

[Александр Проханов:]
— …когда, да, сожжены все чучела, а новые не воздвигнуты, мы испытали удивительную, мне кажется, симпатию друг к другу, и такую боль по исчезнувшей молодости, по исчезнувшему яркому чувству.
И вот это чувство я несу в себе, потому что, конечно, Евтушенко — это большой поэт, большой советский поэт. Без Евтушенко, как тогда говорили, без Евтушенко было бы страшно пусто и холодно. И слава богу, что в его 80 лет он исполнен пылом, яростью, силой, свежестью духовной.

[Марина Королёва:]
— Но вы же знаете, что большую часть времени он проводит в так ненавидимой вами стране под названием США.

[Александр Проханов:]
— Евгений Александрович, это твоя трагедия, что ты, так любя Россию, написав «Белые снеги»… Если любишь Россию, значит, любишь меня. Что ты в какой-то захолустной, какой-то американской губернии — то ли ты в Денвере, то ли в каком-то штате Колорадо читаешь этим болванам лекции о русской литературе, а здесь, на родине ты не нашел себе места. А ты был бы любим, ты был бы ярок. Что тебя загнало в эту дыру? Ты — русский поэт.
Когда в революцию русские поэты были изгнаны из России, они всей душой стремились, они мечтали. А ты! Тебя никто не гнал. Нет ни войны гражданской, нет ни философских пароходов.

[Марина Королёва:]
— Хорошо.

[Александр Проханов:]
— Евгений Александрович, приезжай сюда. Я сделаю чучело…

[Марина Королёва:]
— Да он приезжает-приезжает. Вот, только чучела не надо больше.

[Александр Проханов:]
— Вот. Я сделаю чучело краше прежнего, и не буду его сжигать.

<…>

17 июля 2013 года



<…>

[Ольга Бычкова:]
— А вы знаете, что Евгений Евтушенко опубликовал в «Литературной газете» статью и там потребовал, например, воскресить Союз писателей со всем, что там было раньше при Советском Союзе? Единое, общее руководство, Литфонд, всякие исключения за нарушения этического кодекса и всё такое прочее. Евтушенко хочет, как я понимаю, в литературный Советский Союз. Вы хотите? Вы же тоже хотите.

[Александр Проханов:]
— Евтушенко там в изгнании, в добровольной ссылке в Америке скучает и печалится по поводу чуда, которое он сам разрушил. Потому что Евтушенко находился в центре борьбы, разрушавшей Союз писателей в период перестройки, в период последних лет перестройки. Он был из тех победивших после ГКЧП демократов, либералов писательских, которые захватили Союз, которые начали поход ненависти против патриотической части, против советской части литературы. И Союз после 1991 года разрушился, и либералы победили в этом Союзе: они захватили помещения, захватили инициативы, у них было большинство журналов. Но вдруг и у них ушла из-под ног почва, и они оказались в пустоте как рыба на озере.

[Ольга Бычкова:]
— А, вот, он тоже говорит, что 2 Союза писателей, которые сейчас есть, это плохо.

[Александр Проханов:]
— Их больше, чем 2. Все они бессмысленные, все эти Союзы далеки от Кремля и от народа. И эти Союзы — они являются анахронизмом. Союз писателей, как он замышлялся и создавался, он был создан Сталиным во время первого съезда писателей, который открывал Горький.

[Ольга Бычкова:]
— Для того, чтобы держать писателей под контролем.

[Александр Проханов:]
— Нет, не для этого. В 20-е и в начале 30-х годов страну неграмотную обучили грамоте. Все люди стали грамотными и они стали читать. Читающая страна. Поэтому книга стала мощнейшим инструментом, мощнейшим идеологическим воздействием. Поэтому Союз писателей стал идеологическим инструментом власти в построении нового мира, нового социума, нового государства.
Кстати, Советский Союз начинался с книг. Советский проект начинался с великих книг — «Разлом» Фадеева, «Оптимистическая трагедия» Вишневского, там, «Тихий Дон», Маяковский.

[Ольга Бычкова:]
— Ну, некоторое количество великих книг было еще до Советского Союза, насколько я помню.

[Александр Проханов:]
— Не, понятно. И «Слово о полку Игореве» тоже было. Но Советском Союзе начинался с этих книг, которые строили вот это государство. И книгами это государство было закрыто. Горбачёв советский проект закрывал книгами. «Белые одежды», «Печальный детектив», «Пожар» Распутина. Поэтому книга в советское время была грандиозной силой. И Союз писателей — это была аккумуляция вот этих вот энергий идеологических, которые власть (тогда Сталин, а потом последующие вожди) ставила на службу идеологии.
Теперь такой задачи нет. Нет, государство не ставит идеологических задач. У нашего государства нет задачи построить новое государство. Если бы, например, вдруг случилось чудо и моя молитва была услышана, и в России началось бы развитие, такой рывок, концентрированное развитие, требующее мобилизации, мобилизации физической, моральной, этической, военной, какой угодно, тогда бы для писателей возникла реальная работа, они бы включились в этот инструментарий мобилизовать людей, народ.

[Ольга Бычкова:]
— А зачем тогда Путин встречался с писателями и происходила вот эта вот вся многократно обсужденная и обсмеянная история?

[Александр Проханов:]
— Замысел был понятен, но он был неудачен, он не был реализован.

[Ольга Бычкова:]
— А какой был замысел?

[Александр Проханов:]
— А замысел был пойти навстречу вот этой вот печальной писательской песне, потому что писатель как птица выпь всё время рыдает по поводу своего одиночества. Писатели живут без культуры, вне культуры. После 1991 года стараниями Евгения Александровича была культура разрушена как поле.

[Ольга Бычкова:]
— Евтушенко в смысле?

[Александр Проханов:]
— Ну, да, демократы, конечно. А произведение художественное — оно только в культурном поле является частью культуры. Любое гениальное произведение — книги или музыки, или картины — если оно создано вне культурного поля, оно так и умирает.

[Ольга Бычкова:]
— То есть Путин хотел выступить как собиратель культурного поля?

[Александр Проханов:]
— Мне кажется, там было что-то другое. Ведь, вначале это собрание предполагало выработку вот этого коллективного решения, а нужен Союз или не нужен Союз? И этого решения не было, даже этот вопрос не был поставлен на голосование. Просто сошлись, посидели. Там писатели сидели с библиотекарями, с книготорговцами.
Художественное творчество литературное — это очень тонкий жреческий такой вот процесс и его нельзя обсуждать публично и с людьми, не подготовленными для этого. С коммерсантами его нельзя обсуждать. Поэтому это была неудачная попытка.
Но те, кто там был, остались довольны этим. Хотя бы хоть что-то, хотя бы хоть немножко впервые власть, Путин, Кремль обратили внимание на целую страту, на огромную страту, в которой существует колоссальное количество интересных людей, огромных дарований. Но не удалось ей это стратой воспользоваться.

[Ольга Бычкова:]
— Это правда, что вы жгли чучело Евтушенко?

[Александр Проханов:]
— Мне стыдно в этом признаться. Сейчас я просто чувствую, что, действительно, я в свое время совершил грех. Я такое количество хорошей материи извел на этот пожар. Евтушенко и близкие мне люди, я в том числе, мы находились в состоянии острейшей идеологической борьбы в период после ГКЧП в 90-е годы. И эта идеологическая борьба была очень жестокой, потому что победившая либеральная среда нас, патриотических советских писателей загоняла в углы страшные. Мы были демонизированы, мы были красно-коричневыми, Бондарев был фашистом, Распутин и Белов были фашистами, я был фашистом. И вот эта демонизация — она была чудовищная. И мы оборонялись как могли.
Это был ритуальный акт такой, магический акт сожжения чучела. Евтушенко очень легко было изображать — у него характерная внешность, он длинный, тонкий, у него тонкий нос такой птичий.

[Ольга Бычкова:]
— Это где происходило?

[Александр Проханов:]
— Это происходило во дворе Союза писателей.

[Ольга Бычкова:]
— Это какой был год?

[Александр Проханов:]
— Наверное, это был, может быть… О боже, наверное, это был год уже…

[Ольга Бычкова:]
— 90 какой-то.

[Александр Проханов:]
— В общем, какой-то 1994-й или 1992-й. Не помню, какой.
Но курьез в другом. Когда это чучело горело и из окон Союза с ужасом смотрели машинистки, как горит их любимый кумир, ну, чучело упало и всё. Но мы через много лет, очень много лет…

[Ольга Бычкова:]
— Можно я скажу, что это отвратительно, с моей точки зрения?

[Александр Проханов:]
— Ну, я считаю, что, конечно, когда сжигают Кострому… Знаете, Кострому же сжигают. Вы знаете? Пасхальный обряд.

[Ольга Бычкова:]
— На масленицу.

[Александр Проханов:]
— На масленицу сжигают. Это тоже отвратительно, это ужасный мерзкий русский языческий обряд. Мне тоже не нравится.

[Ольга Бычкова:]
— Но она-то мифическая, а тут-то человек.

[Александр Проханов:]
— Какая мифическая? Да Евтушенко — это тоже миф. Евтушенко — это огромный длинноносый миф с выпученными глазами. И когда мы, повторяю, мы встретились с ним, спустя много лет на Франкфуртской ярмарке и обнялись, я обнял его тощее длинное худое, зачехленное в какую-то рыжую фантастическую хламиду тело, мы полетели в Москву и пили вино на там задних лавках самолета и вспоминали нашу писательскую молодость как 2 старых друга.

[Ольга Бычкова:]
— А он знал про эту историю с сожжением?

[Александр Проханов:]
— Ну, он не мог ее не знать — это же была сенсация. Странно, что вы о ней не знали. Когда мы говорили, он вдруг очнулся, он посмотрел на меня своими адреналиновыми глазами, сказал «Но ты же сжег мое чучело». И тогда я ему сказал, что «Да. Но посмотри, на тебе нет ни одного ожога».

[Ольга Бычкова:]
— Вы покаялись?

[Александр Проханов:]
— Зачем? Мы просто пили вино. Мы печалились о нашем прошлом и мы были оба как старые воины двух разгромленных армий. Армий нет, победы нет, империя рухнула и мы были как 2 легионера из двух разных ратий. И мы очень хорошо посидели и расстались, чтобы, наверное, больше уже никогда не встречаться. И теперь вот это предложение Евтушенко создать Союз и воскресить его из мертвых — это всё равно, что поднять Атлантиду.

<…>

27 ноября 2013 года
.
Tags: писатели, поэты
Subscribe
Buy for 60 tokens
Оригинал взят у beriozka_rus в За сносом в Европе памятников героям Второй мировой войны стоят США Американцы требуют от одной из восточноевропейских стран ускорить снос памятников героям Красной армии. Об этом заявил глава МИДа Сергей Лавров. Речь может идти о Польше или Болгарии,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment