pravdoiskatel77

Человек - это звучит горько.

к 150-летию со дня рождения Максима Горького

Владимир Винников

Великий пролетарский писатель (да простят меня критики, но я буду настаивать на справедливости и точности этого хрестоматийного определения) Алексей Максимович Пешков (16 (28) марта 1868 — 18 июня 1936), больше известный под своим литературным псевдонимом Максим Горький, чьё творчество составило, несомненно, целую эпоху в истории отечественной, да и мировой литературы, — сегодня, можно сказать, активно забывается и в России, и за рубежом.

Та же самая логика классовой борьбы, которая некогда вознесла его на пьедестал земной славы, теперь крушит и дробит этот пьедестал: то с яростью, то с ленцой, но непрерывно.

Российские школьники, в отличие от советских, больше не учат наизусть в обязательном порядке "Песню о Буревестнике" и "Песню о Соколе", не "проходят" ни сказки о Данко, ни повести "Детство", ни романа "Мать" (в школьники программе русской литературы остались только ранние рассказы "Макар Чудра" и "Старуха Изергиль", да ещё пьеса "На дне"). Произведения Горького уже не услышишь по радио, снятые по ним фильмы не увидишь ни по телевизору, ни в кино, издательства и театры, в общем-то, обходят его творчество стороной. Родной город Алекея Максимовича снова стал Нижним Новгородом — и даже Горьковскую область, в отличие, например, от Ленинградской или Свердловской, переименовали в Нижегородскую. Центральная улица российской столицы из улицы Горького опять превратилась в Тверскую, станция столичного метро "Горьковская" тоже стала "Тверской". А те же Горьковские литературные чтения — где они? Превратились в событие, не слишком заметное даже на местном уровне?

Но — Горький и при жизни своей не сдавался, не сдаётся он и после смерти. Крепкая волжская кость, что ни говори.

Жив ещё Горьковский автомобильный завод, с его знаменитыми "газельками", работает Горьковское направление Московской железной дороги, есть станции метро "Горьковские" в "северной столице" и Нижнем Новгороде, устроен радением Татьяны Дорониной МХАТ имени Горького на Тверском бульваре в Москве, а напротив него — чудом уцелел Литературный институт имени А.М.Горького. Сохранили это имя Парк культуры и отдыха в центре российской столицы, Институт мировой литературы Академии наук, с памятником работы Веры Мухиной, профиль Алексея Максимовича снова украшает первую страницу "Литературной газеты", где традиционно соседствовал с пушкинским, — заслуга её бывшего редактора Юрия Полякова, а на типовых школах послевоенной постройки горьковский барельеф — обязательная архитектурная деталь…

И этот перечень — далеко не полон, его можно множить и множить. Так что полностью "закатать в асфальт реформ" имя Горького, "лишить сущности, а память вытоптать" у отечественной "либерал-демократуры" не получилось. Не те весовые категории. И не тот творческий и жизненный потенциал, извините. В пользу Алексея Максимовича, разумеется.

Даже если принять как факт, что его собственно литературный дар — величина, мягко говоря, дискуссионная. Ну, не был Алексей Максимович гением художественного слова. Мастером — был. Но и то — прежде всего, устного. Как свидетельствуют современники, "байками" Горького можно было заслушаться. Хотя сам он больше любил слушать и читать, впитывая в себя животворную стихию русского слова, как земля впитывает дождевую воду, чтобы потом излить её из себя — родником, ручьём, рекой. Ритм его "Песни о Буревестнике" — это ритм бунинского перевода "Песни о Гайавате" Генри Лонгфелло и, соответственно, перевода "Калевалы" Л.П.Бельским. Многие афоризмы Горького живы в русском языке до сих пор: "Рождённый ползать летать не может", "Человек — это звучит гордо", "Человек рождён для счастья, как птица для полёта", "Безумству храбрых поём мы славу", "А был ли мальчик?" и так далее, — хотя чаще используются уже как основа для разного рода парафраз, вроде вынесенной в заголовок этой статьи…

Как всякий «большой корабль» (большому кораблю — большое плавание!) Максим Горький — особенно в «подводной части» своей биографии — облеплен множеством мифов, приводить и, тем более, опровергать которые здесь нет ни желания, ни смысла.

Возможно, в этом отношении самым показательным можно считать эпизод 1902 года, когда "безбожник" Горький стал крестным, а впоследствии — и приёмным отцом Залмана-Зиновия Свердлова, старшего брата известного большевика Якова Свердлова. Зиновий впоследствии стал видным французским военным и разведчиком, другом Шарля де Голля и корпусным генералом, а перед смертью завещал положить в свой гроб православную икону, военный крест с пальмовой ветвью, Большой крест Почётного легиона и... да, портрет своего крестного отца Максима Горького. И, наверное, прав был Дмитрий Мережковский, когда писал: "Не в святую, смиренную, рабскую, а в грешную, восстающую, освобождающуюся Россию верит Горький. Знает, что "Святой Руси» нет; верит, что святая Россия будет. Вот этой-то верою и делает он, "безбожный", Божье дело..." Если неисповедимы пути Господни, то что говорить о человеческих: и до, и после смерти?

Расулу Гамзатову приписываются хлёсткие строки: "Кто не поэт сейчас в своём ауле, тот не поэт нигде и никогда". Максим Горький "в своём ауле" был, безусловно, литературным лидером мирового масштаба — и этот факт оспаривать невозможно. Впрочем, если бы он был "никем", то и спорить было бы не о чем. Но при этом Горький вовсе не был писателем "на злобу дня", хотя и этого у него не отнимешь, — прежде всего, он был писателем Zeitgest, "духа времени", который тоже "веет, где хочет", — в этом и была главная, великая, невероятная горьковская сила. Наверное, не будет преувеличением сказать, что он был даже не "зеркалом русской революции", как определил графа Льва Толстого Ленин, а её компасом, если угодно, — настолько естественно и точно улавливал он "магнитные линии" этой революции, как перелётная птица улавливает магнитные линии Земли, сверяя с ними направление своего полёта. Кстати, образы птиц (Буревестник, Сокол, Орёл) занимают видное место в художественном творчестве Максима Горького, которого и называли "буревестником революции". Он почти сразу нашёл своё место в революционном движении того времени, чрезвычайно многоликом и текучем, — вместе с большевиками. И это был не какой-то рационально осознанный выбор — просто в их среде он чувствовал себя на своём месте, "в струе", как рыба в воде.

Этот "большевизм" Горького носил не столько политический, сколько "культуртрегерский" характер. Что предопределяло сложность его отношений и с Лениным (цитата: «Я любил его с гневом»), и со Сталиным («Полстолетия отработали?Чего Вам пожелать? Еще 30 лет неустанной работы! Думаю — этого хватит с Вас»). Троцкого же Горький вообще, мягко говоря, «не праздновал». А в революции, похоже, видел, прежде всего, всеобщее воплощенное повторение самого себя — человека, который, стартовав с самых низов общества, поднялся к высочайшим вершинам культуры, отечественной и мировой. Благодаря революции этот его личный жизненный подвиг мог и должен был стать нормой жизни для миллионов новых "горьких", от "челкашей" до "павлов власовых" (печально известный генерал здесь, можно сказать, «даже не однофамилец»). И, конечно, "революционный" конфликт Горького с властями императорской России в немалой степени послужил оформлению его отечественной и мировой славы.

Но Алексей Максимович не был "революционером ради разрушения". Поэтому вовсе не случайно он в начале ХХ века стал одним из главных "моторов" по организации литературного процесса и "культурной революции" для "новой России" — включая, прежде всего, массовое издание переводов иностранных авторов, уже в новой орфографии, без "еров" и "ятей". Не стоит забывать и созданный под его руководством Союз писателей СССР. А уж скольким "самородкам" он дал "путёвку в жизнь": не только в литературе, но и в других сферах искусства, даже в науке и технике, даже в политике (не забудем организованную им партийную школу на острове Капри!) — не сосчитать… Этот великий горьковский вклад в отечественную культуру из её истории не вырубить никаким топором.

Горький и Лев Толстой. Горький и Чехов, Горький и Маяковский, Горький и Есенин, Горький и Блок, Горький и Уэллс, Горький и Роллан, Горький и Брехт, Горький и Шолохов, Горький и… Круг его общения — не только и даже не столько литературного — необычайно, невероятно широк. Кем-кем, а затворником творец Горький точно не был. Не был он и "певцом униженных и оскорблённых", как ранний Достоевский, — он был их собственным голосом. И этот голос был услышан сразу. Даже: не совсем — голос… Ленин правильно сказал: "Россия беременна революцией", — и Горького Россия услышала сразу, как мать сразу слышит биение сердца своего ребёнка. И радуется, принимая его, хотя и не ведая, каким он вырастет и кем станет. Максим Горький. что ни говори, стал великим русским пролетарским писателем. И характеристика "пролетарский" тут не менее важна, чем "великий" и "русский" — во многом из-за неё он так и не стал лауреатом Нобелевской премии по литературе.

Среди писателей-современников самым похожим на Горького, наверное, был Джек Лондон: тоже выходец из социальных "низов", революционер и социалист. Они — родственные же души! — заочно восторженно отзывались друг о друге. «Джек Лондон пробил огромную брешь в литературной плотине, которая окружала Америку с тех пор, как средний класс, состоящий из промышленников и лавочников, пришёл к власти… Идёт великая пролетарская литература, и Джек Лондон будет чествоваться, потому что он указал путь», — писал Горький о своём американском "двойнике". «Из-под его (Горького. — В.В.) жестокого пера, выходят не лёгкие, приятные и очаровательные романы, а живая действительность — широкая, грубая, отвратительная действительность, — писал Джек Лондон в опубликованной журналом "Impressions" (1901, №11) рецензии на горьковского "Фому Гордеева". — Его реализм более действенен, чем реализм Толстого или Тургенева. Его реализм живёт и дышит в таком страстном порыве, какого они редко достигают. Мантия с их плеч упала на его молодые плечи, и он обещает носить её с истинным величием». Но, когда Горький приехал в Америку вместе с Марией Андреевой — и не просто приехал, а пробыл там больше полугода, написав, помимо целого ряда статей, и основную часть романа "Мать", — встретиться им так и не пришлось (а вот Марк Твен выступил с речью на организованном в честь знаменитого русского гостя банкете в нью-йоркском писательском клубе "А"), даже переписки между собой они не вели, хотя Лондон переслал на имя Горького некую сумму для поддержки "русской революции". Сопоставление личностей и судеб двух этих писателей наверное, может кое-что важное объяснить в разнице исторических путей Америки и России, но здесь — не об этом…

Уже в годы пребывания на Капри и увлечения "богостроительством" "личный вектор" Горького начал расходиться с вектором партии большевиков, а после Октябрьской революции и гражданской войны это расхождение становилось всё более неприемлемым для обеих сторон.

В 1922 году Горький, с разрешения властей, выехал за пределы Советской России, а с 1924 по 1933 год он, можно сказать, жил в Италии, где тогда правил большой почитатель его творчества, экс-социалист и создатель доктрины фашизма "великий дуче", сам журналист и отчасти писатель, Бенито Муссолини. Никаких вопросов ни у кого этот "второй итальянский период", "период Сорренто", в биографии писателя тогда не вызывал. Не вызывает и сейчас, хотя Горький там не только жил и лечился, но и активно участвовал с культурной жизни не только Италии, но и всей Европы. Вообще, этот период жизни писателя до сих пор по каким-то причинам остаётся самым "закрытым" для исследователей. Но рано или поздно и эти, и другие "белые пятна" в горьковской биографии будут раскрыты.

Организованный властями "культ личности" Горького в Советском Союзе первой половины 30-х годов, особенно — после его возвращения в СССР, был настолько велик, что многие считают это своего рода репетицией "сталинского культа личности" — причём известные слова Шолохова: «Да, был Культ, но была и Личность», — справедливы не только для Сталина, но и для Горького. Ведь за Личностью стояла и Сущность.

Важно, что в литературном творчестве Горький, при всём своём "пролетарском гуманизме" («Если враг не сдаётся — его истребляют»), всё-таки отдавал высший ценностный приоритет не человеку, а, говоря словами средневековых схоластов, "природе порождающей" (natura naturans), которую человек может как облагородить (это — не только "Море смеялось", но и Беломорско‑Балтийский канал), так и унизить, уничтожить вокруг себя и в самом себе. Горьковские описания "свинцовых мерзостей русско жизни" или капиталистического общества "жёлтого дьявола", во всех их античеловеческих проявлениях, — за гранью каких-то этических категорий "по ту сторону добра и зла". Такое придание объектам качества субъекта и признание за ними статуса субъекта, предвосхищает уже не современную Горькому, и не нынешнюю, а какую-то будущую культуру человечества. Слово "человек" у него звучит не только гордо, но и горько.

Да, Алексей Максимович был пролетарием, был революционером, но вовсе не был аскетом. Напротив, как и многие люди, выросшие в бедности, он чрезвычайно высоко ценил материальную, телесную сторону жизни, удобства и комфорт, искренне восхищался техническим прогрессом и научными открытиями, вообще — творческим началом в человеке. Во всяком случае — на уровне "мастерства" (в эту "лузу" ложатся и его статья "С кем вы, мастера культуры?", интерес к масонству и т. д.). А его проблемы со здоровьем, прежде всего — хронический туберкулёз, вносили дополнительные нюансы в это горьковское жизнелюбие (в юности прошедшее даже через попытку самоубийства — на любовной почве).

Ольга Каминская, Екатерина Волжина, ставшая единственной законной женой писателя и матерью двух его детей, актриса Мария Юрковская-Желябужская (сценический псевдоним — Андреева), своей красотой сводившая с ума тысячи поклонников, даже членов царской фамилии, "агент всех разведок мира" Мария Закревская-Будберг, — это лишь те, кто "зацепил" Алексея Пешкова всерьёз. Не говоря уже о бесчисленных и зачастую оставшихся безымянными мимолётных физических связях писателя…

Смерть писателя оказалась и до сих пор остаётся такой же символичной и «герметичной», как его жизнь и творчество.

На хрестоматийной картине Павла Корина Максим Горький представлен перед нами уже в конце своего жизненного пути. Думаю, пророчески. Почти всю его гигантски возвышенную над пейзажем (родным, волжским?), уходящую буквально головой в небеса, фигуру, которая тяжело опирается на палку, художник разместил в левой половине своего полотна, и лицо погружённого в какие-то свои мысли или воспоминания писателя тоже обращено влево: то есть, в "матрице" и "кодах" нашей культуры, — к прошлому. И это так: после революции 1917 года, если иметь в виду художественные произведения, ничего "революционного" Горький уже не написал — скорее, пытаясь понять, что и как произошло в России. В правой половине, обращённой, согласно тем же "кодам", в будущее — только левая рука Алексея Максимовича: от плеча до ладони, заложенной в карман, причём видно, что никакой "фиги в кармане" это не подразумевает.  Скорее, остановку и раздумье перед новым шагом — или новым разворотом в будущее. Во всяком случае, памятник писателю Максиму Горькому уже вернулся на Тверскую заставу российской столицы...

http://zavtra.ru/blogs/chelovek_-_eto_zvuchit_gor_ko?utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex.com

Buy for 60 tokens
Оригинал взят у beriozka_rus в За сносом в Европе памятников героям Второй мировой войны стоят США Американцы требуют от одной из восточноевропейских стран ускорить снос памятников героям Красной армии. Об этом заявил глава МИДа Сергей Лавров. Речь может идти о Польше или Болгарии,…

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded