pravdoiskatel77 (pravdoiskatel77) wrote,
pravdoiskatel77
pravdoiskatel77

Александр Проханов ЗОРИ В КРАСНОМ БОРУ

Оригинал взят у pravdoiskatel77 в Александр Проханов // «Литературная Россия», №33(241), 31 августа 1967 года
Originally posted by jewsejka at Александр Проханов // «Литературная Россия», №33(241), 31 августа 1967 года



ЗОРИ В КРАСНОМ БОРУ

«…Коллективизация упрочила завоевания Октябрьской революции, вывела деревню на новый, социалистический путь, ещё больше укрепила союз рабочего класса и крестьянства…»

(Из Тезисов ЦК КПСС к 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции).

Он сидит передо мной на толстом сосновом пне, поставив ноги на уходящий в землю извилистый корень; его огромные тяжёлые руки лежат на палке, а крутые, налитые силой плечи и большая пепельно-русая голова отведены чуть назад. И за ними река пылает синим огнём среди чёрных лесов, лодки плывут в серебре, светлые под солнцем луга пестреют цветами, и далёкий сияющий мир с крышами лесных деревень, с белыми колокольнями и стогами голубеет за его головой.

Уже несколько дней я живу в селе Великорецком у него, у Василия Никитича Краева, и в неспешных беседах, когда день уже кончен и можно подолгу сидеть над стаканом душистого чая и смотреть, как старинный бор беззвучно пылает на песчаном откосе, я немало успел узнать о нём, уроженце этих вятских лесов.

Как учительствовал он здесь до войны в маленькой школе и ушёл из неё на фронт, о боях под Орлом и Курском и о том летнем последнем сверкающем луге, на который прилетел тяжёлый снаряд и выбил из земли тысячи цветов и стеблей, а из его очей свет.

Как пришёл он в своё село, огромный, беспомощный. И печальный сидел целыми днями у дома; солнце палит ― сидит, дождь льёт ― сидит, и старики, проходя, снимали шапки, грустно кивали сивыми головами.

Как потом жизнь своей тайной силой медленно целила его: там, за лесами и реками, бушевала война, гибли друзья, а тут зрели ячмени и овсы, и рожь белела на тихих буграх. Он стоял у ручной молотилки, где прежде работали двое, и могучими взмахами рук мотал тяжеленную ручку, и женщины только успевали подсовывать хрусткие сыпучие снопы. У ручного насоса гнал он без устали от реки на высокий яр воду в больницу, и сердце его ухало, и ему всё казалось, что они выносят на руках противотанковую разбитую пушку и надо успеть донести.

А когда кончилась война и стихло по всей земле, а на месте пожарищ потянулись тихие голубые дымы, туманы закурились над реками, у него стало открываться новое видение в глубь себя, в глубь времён. Родное село, люди, краса этих мест представились ему в новом свете. Он вдруг почувствовал непрерывность всего и понял, что сегодняшний день ― лишь мгновенный результат той работы, которая велась испокон веков. Сначала исподволь, в беседах с людьми, а потом жадно, перебирая архивы, земскую переписку, он изучал историю своего села. И постепенно перед ним открылась величественная картина народной жизни, начало которой брезжит из смутных дальних времён, когда первые поселенцы пришли на кудрявые берега этой прохладной реки, а сегодняшний день ― весь в звоне тракторов и косилок, в гомоне шумных просёлков.

― Как можно жить одним днём и не помнить вчерашнего? Из вчерашнего мы с вами вышли. Потом и сами вчерашним станем. Как можно забыть тех, кто до нас жил? Так и нас на другой день забудут. Век короток, а жизнь долга,― говорит Василий Никитич.

Да, это правда. Человек не кончается на себе самом. Он больше себя. Он живёт в своих близких: детях, родных, своих соотечественниках, вообще во всех людях. Порой сильный и чистый свет прозрения прольётся вдруг в душу, и человек понимает, что он вообще не кончается, что он вообще не кончается, что он причастен к синим летучим дождям, холодным камням, звёздам, и те долгие зори над бором ― тоже часть его беспредельной жизни. Мы любим наше прошлое и будущее, потому что они в своём сплетении и кружении создали неповторимое «сегодня», мир наших представлений, мыслей и дел.

.

* * *

― Вы знаете, конечно,― тихо улыбается Краев,― всякая история начинается с мифов. У нас в Великорецком есть свой миф. В четырнадцатом веке какой-то крестьянин-мужичок пошёл в эти места за боровичками, и у ключа на стволе сосны явилась ему, будто бы, чудотворная икона Николы. С тех пор валил сюда народ валом и зимой, и летом, и слава о Великорецком пошла аж за Киев. Тогда-то и выросла здесь наша деревня.

Собирались сюда странники со всей русской земли на свой древний праздник, гудели колокола над просёлком, слушали их в лесах медведи и лоси, и сотни коней в телегах вздымали морды к весеннему небу. Доходили люди до студёной реки, сбрасывали одежду на зелёную траву и кидались в быструю воду. Плескались там, обжигаясь, белела река от тел, и высокая радуга пылала над бором. Никому не известный тогда молодой человек, ссыльный вятский чиновник А.И.Герцен пришёл в Великорецкое и был поражён размахом народного праздника. Тихо теперь на лугу, плещет рыба в Великой, нетоптаные цветы у воды тянут в небо тонкие стебли.

― Прежний-то мир уходит. Да ушёл уже. Мы со школьниками маленький музей основали. Собираем в него что можно. Деревянные сохи, бороны, лыковые туеса, лапти, холсты домотканые, утварь мирскую и церковную, книги. Это уже диковина.



* * *

Тогда, в конце прошлого века, среди колокольного благовеста и молитвы стали раздаваться иные звуки. В село из города приехали молодые люди, учителя, врачи, поселились здесь и, подобно тысячам чистых духов, идеально настроенных русских интеллигентов, посвятили свои таланты и силы крестьянству; просвещали его, учили, лечили, и много из того, что живо и цветёт теперь, было заложено в те далёкие годы.

― Мы, нынешняя сельская интеллигенция,― говорит Василий Никитич,― продолжаем то дело. Оно, это дело, ещё не окончено, её будет и после нас непочатый край работы. Но мы всегда с благодарностью вспоминаем тех, первых, кто на пустом месте строил. Я сейчас председатель культурно-бытовой комиссии в сельсовете. У нас иные средства, и силы другие, и помощников много, и среда-то крестьянская уже не та, нет той темноты. Я вам расскажу про нашу больницу. Замечательная больница, на всю округу славится. В ней и физиотерапия, и электро-автоклавы, стерилизаторы, набор инструментов, новейшие лекарства. Сто лет назад построил её замечательный человек ― наш вятский врач Савватий Иванович Сычугов. Он бы мог по своему состоянию да по способностям иметь практику в городе, но тогда передовая интеллигенция за благо почитала служить простому народу, и Сычугов приехал сюда, основал больницу. За долгие годы работы здесь он провёл подробнейшие санитарно-гигиенические исследования окрестных деревень. Публиковал статьи по медицине, делал прививки от оспы, оперировал, принимал роды, а в свободное время занимался литературой, писал сцены из народного быта. Словом, жизнь его была полной и вся посвящалась народу. И народ его любил, до сих пор его почитают. Я помнил, что в больнице до войны висел его портрет маслом работы неизвестного, но очень хорошего живописца. А войну он пропал, и мне захотелось найти его. Долго искали, расспрашивали и потом чудом на чердаке одного дома наткнулись. Портрет замечательный. Висит теперь на прежнем месте. Мы хлопочем перед районом, чтоб позволили нам больницу называть именем Сычугова.

Я смотрю на больницу. Блестят широкие окна под старыми соснами. Цветы на клумбах, песок на дорожках…



* * *

― А нашу новую школу видели? Получили весной оборудование: микроскопы, физические приборы. Тут полсотни лет назад собрались замечательные люди, народные учителя, крестьянские просветители. Это к ним, в их крохотную школу-трёхлетку, сбегались со всей округи крестьянские дети, устраивали на дворе чехарду, кучу малу, затихали, когда входил учитель, и, сидя на полу у порога, при свете тусклых керосиновых ламп учили азбуку, цифры, слушали в первый раз в жизни Пушкина, Крылова, Гоголя. Нынешние старики помнят ещё первого своего учителя Анатолия Алексеевича Шпака. Днём учил детей, а вечером тайно с лесничим Соколовым собирал у себя на дому крестьян и просветлял тёмные крестьянские умы, разъяснял им смысл вышедшего тогда царского манифеста, рассказывал о народной революции. Раз во время уроков к школе подкатила коляска со стражниками, и Шпака прямо с занятий посадили в неё, увезли в город. Ещё с тех времён учитель на селе ― самый уважаемый человек. На него равняются, к нему ― за советом.



* * *

В сельской библиотеке ― восемь тысяч томов. На столах ― журналы, газеты. Стайка учениц окружила полку. Берут нужные для экзаменов книги.

― А было в библиотеке в ту пору двести книг,― говорит Краев.—Открывали её раз в неделю под колокольный звон. Являлись крестьяне-книголюбы, умытые, в новых рубахах, уносили завёрнутыми в чистый холст любимые книги. А потом пересказывали их соседям, и до тёмного сидел народ кружком, внимал рассказчику. А в больнице аптекарь и фельдшер создали тайную библиотеку, в которой, между прочим, была и книга Ершова «Конёк-горбунок», запрещённая в то время.

Василий Никитич на ощупь находит на полке толстый альбом, подаёт его мне.

― Вот, взгляните, фотолетопись нашего села. Ходили мы по людям, собирали снимки. У кого что осталось. Писал я к областным краеведам, они кое-что подарили.

Я листаю альбом. Перебираю бледные, порой пожелтевшие фотографии. Молодые прелестные девичьи лица, опушённые меховыми воротниками,― фельдшерицы в шубках на снегу у больницы. Выступление народного театра, дают пьесу Островского. На самодеятельной сцене ― купцы, фикусы, граммофон. А в зале ― бородатые крестьянские лица, бабьи ― в платках.

Вот первое собрание колхозников. На площади тесно от подвод. Коней обряжают в новую сбрую, мужик в рубахе навыпуск поднял над головой дугу. На подводах ― плуги, и среди скопления народа стоит огромный, с зубатыми колёсами первый трактор «Фордзон», присланный путиловцами в дар молодому колхозу. Первый председатель, отравленный кулаками, лежит в узком гробу, щеки опали, острый нос торчи, и крестьянка в тулупе со скорбным лицом.

Я листаю альбом, и десятки незнакомых крестьянских лиц, сбережённых от забвения этим добрым большим человеком, глядят на меня…

Василий Никитич ― внештатный корреспондент районной и областной газет. Множество вырезок небрежно разбросано по дому. То здесь, то там натыкаешься на них. «Первая колхозная борозда», «Остались в памяти народной», «Моё село». Во всех его корреспонденциях чувствуется одна мысль: мы ответственны за сегодняшний день, мы хранители заветов и идеалов наших предшественников. Нам нужно много трудиться, беззаветно, всю жизнь ― и тогда люди увидят плоды нашего труда.

Мы сидим с Краевым на огромном пне древней сосны, и заря уже тонет в сырых лесах, и излучины реки красные.

― Вы знаете,― говорит он,― есть у меня тайная мечта. Робею, но всё же мечтаю. Хочу написать книгу о нашем селе. Всё, что удалось и удастся узнать, все мои раздумья и мысли наших людей ― в эту книгу. Прожить бы и после себя эту книгу оставить.

Мы молчим. Он весь залит густым алым светом: голова, плечи, руки, он будто вырастает из этого красного соснового пня, уходящего могучими корнями в гору. И мне никогда не узнать всех его мыслей. Я только вижу, что они спокойны, добры.

А наутро приехавший в отпуск лётчик принёс старый бредень, и мы втроём спустились к реке. Василий Никитич стоял в цветущей траве у ведра с водой, а мы с лётчиком лазали в холодной бегущей воде среди ярко-зелёных подводных трав, где в прозрачных струях, распустив плавники, застыли пятнистые, золотоглазые щуки, полосатые окуни. И бредень наш был тяжёл, и пойманная рыба звонко билась в ведре. Краев прислушался к бою рыбы, а солнце рушило на него из-за белой недвижимой тучи потоки яркого света.

село Великорецкое Кировской области Юрьянского района
.
Tags: Проханов, литература
Subscribe

promo pravdoiskatel77 february 14, 2020 01:31 Leave a comment
Buy for 60 tokens
Оригинал взят у beriozka_rus в За сносом в Европе памятников героям Второй мировой войны стоят США Американцы требуют от одной из восточноевропейских стран ускорить снос памятников героям Красной армии. Об этом заявил глава МИДа Сергей Лавров. Речь может идти о Польше или Болгарии,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments